Театр Марка Розовского «У Никитских ворот» недавно открыл сезон феерической премьерой: написанная сто лет назад пьеса Карла Чапека не просто современна, а безжалостно бьет по больному. После премьеры не попросить интервью у Марка Григорьевича было бы непростительно, тем паче у него впереди юбилей и понятно, что в его чудесный кабинет, заваленный книгами и заставленный памятными вещицами, будет не пробиться.
Марк Розовский – уникум. В свои немалые годы – скоро 90! – он полон такой позитивной, солнечной энергии, так тонко ироничен и артистичен, что для начала захотелось задать ему вопрос не о творчестве, а именно о жизни. Так ведь и не поймешь, откуда в его поколении этот неугасимый огонь, яркость которого мощнее, чем «горение» большинства молодых. С этого и начался разговор.
— Марк Григорьевич, скажите, что это за поколение ваше такое, не знакомое с глаголом «выгорать», откуда эта энергия, благодаря которой, например, вы открыли свой театр?
— Мне самому трудно отвечать на этот вопрос. Да и я не гречневая каша, которая сама себя хвалит… Мне кажется, секрет драйва нашего поколения зиждется на том явлении, которое общо называется шестидесятничеством. А что это было? Оттепель, наступившая после ХХ съезда КПСС, дала нам, молодым идеалистам, некий толчок, и произошел духовный сдвиг: мы все были обуреваемы желанием узнать правду о сталинщине, охвачены романтизмом… Но Хрущев остановился на полпути, сказав далеко не всю правду и замолчав; тут коренится причина противоречия нашего состояния.
Помню, например, с каким энтузиазмом наш курс, и я в том числе, ехал на целину. Это была не просто романтика, а желание помочь своим физическим трудом, собрать урожай для Родины! Сейчас это звучит высокопарно, но тогда было естественным и казалось долгом. Представьте: у нас общефакультетское комсомольское собрание на журфаке МГУ длилось трое суток!
— Честно – не представляю.
— А это правда. Собрание шло в Коммунистической аудитории. Мы обсуждали необходимые вопросы, между обсуждениями выходили поэты, читали свои стихи, потом мы шли домой, возвращались, и все продолжалось заново, причем происходило на огромном позитивном психологическом подъеме. А позже возникали разочарования, и горько было видеть с одной стороны очень честные порывы, с другой, например, проявление циничного карьеризма. У меня отрезвление произошло на целине. Порыв-то был позитивный, но реальная жизнь нас приложила мордой об стол…
— На целине вы где-нибудь в Казахстане были?
— Да, в северном Казахстане, под Петропавловском. Кстати, я родился в Петропавловске-Камчатском, но в казахстанском Петропавловске побывал раньше, чем на родине, откуда бабушка меня вывезла совсем маленьким, после ареста отца. Понимаете, нам в те годы хотелось личной свободы и личного участия во всем… В общем, мы пережили с одной стороны время сложное, с другой оно же было временем надежд, которые во многом, будем честны, оказались иллюзиями. Но когда началась перестройка, как-то подумалось, причем не хвастливо, а рассудочно: а ведь если бы не было шестидесятничества и властителей дум, собиравших стадионы, дискуссий о лириках и физиках и всего прочего, наверное, и не случились бы времена горбачевских перемен.
Сами посудите: ну что мог сделать комбайнер из Ставрополя? Но он, как говорится, «ноздрей» почувствовал настроения, царящие в обществе. А сама возможность перемен была заложена в 1960-х, когда происходило не просто заполнение пустоты и прямолинейной агитки некой духовной жизнью, а родилось особое движение во всей стране – делалась ставка на сопереживание, увлеченность, идейное человеческое сознание… И решалась тогда судьба страны не только наверху, но и на тех же наших кухнях.
И я, наконец, подхожу к ответу на ваш вопрос: думаю, именно процесс освобождения общественного сознания сделал нас стойкими оловянными солдатиками. Мы ведь хотели, как говорил Чехов, по капле выдавливать из себя раба. У кого-то получилось, у кого-то нет. Кстати, я читал нападки на шестидесятников: мол, они все оказались приспособленцами. Это клевета. Да попробовали бы эти «критики» пожить тогда! В студии «Наш дом» все спектакли запрещались! Посмотрите, вот они, портреты самых моих близких людей: вот Алик Аксельрод, врач-реаниматолог, он был постарше и в каком-то смысле заменил мне отца.
Он был четкий, принципиальный, кристальной честности человек и выдающийся врач, создавший центр реанимации в Боткинской. Он театром занимался как хобби и очень повлиял на меня как друг. Они вместе с Сережей Муратовым, который потом стал профессором факультета журналистики, и Мишей Яковлевым, инженером электролампового завода, придумали КВН. Это были люди-колоссы, «мозговики». А вот Семен Фарада, Гриша Горин, Витя Славкин, Аркаша Арканов и Миша Жванецкий, Юра Клепиков, с которым я учился на сценарных курсах и который стал лауреатом Госпремии и работал в региональной группе у Сахарова… Нас, очень разных, объединяло движение к свободе в несвободной стране.
Ну или в не полностью свободной. При этом, как ни странно, мы были очень свободны и раскрепощены и берегли в себе это ощущение. А еще … Мы очень любили жизнь! Я и сейчас считаю, что жизнь выше, чем искусство, в том числе мое (смеется). Я к ней отношусь и легко, и серьезно. Во взаимоотношениях с близкими, в театре в том числе, не терплю предательства. Уфф! Такой вот длинный ответ.
— Вы сказали, что все спектакли студии «Наш дом»* запрещались, но…
— Да, их запрещали. А я – пробивал!
— А как?
— Это был кошмар. Меня лично травил, да и убил в итоге «Наш дом» в МГУ, из которого вышла масса знаменитостей, и где за роялем сидел Максим Дунаевский, товарищ Ягодкин – партийный карьерист, секретарь парткома МГУ тех лет; он потом пролез в горком партии и стал секретарем по пропаганде. А за что? За то, что он снял академика Петровского с работы? В общем, он сидел на 10 этаже, в парткоме. И когда я приходил к нему, у меня был свой, театральный способ воздействия.
Дело в том, что моим кумиром был Аркадий Райкин. А что у него было главным? Мгновенная трансформация, переход из одного качества в другое. Я, тихий, приходил в приемную, и когда мне разрешали зайти – разбегался (приемная была большой), с пяти метров ногой вышибал ногой дверь его кабинета и принимался орать как сумасшедший: Владимир Николаевич, что происходит?! Вы что делаете?! Почему наш спектакль запретили?! Почему вы не пришли?! Подойдя к столу, я делал вид, что собираюсь его перевернуть.
У бедного Ягодкина глаза становились огромными: он – cекретарь парткома МГУ, величина, а тут — такое! Оторопев, он принимался говорить: «Сядьте, сядьте, разберемся». Ну и через какое-то время спектакль разрешали. И так – до следующего раза.
— Ужасно смешно рассказываете. А «Наш дом» был и остался легендой.
— А кто там играл! Михаил Филиппов, Фарада, Филиппенко, Хазанов, Люся Петрушевкая! Тогда – девчонки-мальчишки, будущие народные артисты. А я тогда был не тарифицированный режиссер. Мне протянул руку Товстоногов: когда наша студия была закрыта, я еще два года пытался что-то делать в Литературном музее со своими артистами, а потом случайная встреча с Товстоноговым все предрешила.
— Он знал «Наш дом»?
— Конечно, он видел нашу студию на гастролях в Ленинграде – мы по три недели бывали там на гастролях и играли с полными аншлагами. В середине 1960-х Алик Аксельрод от студии отошел, велел вести дело мне. И мы ставили Вечера то русской сатиры, то советской сатиры, и все это опять запрещалось… Но потом мы стали лауреатами Всесоюзного фестиваля студенческих спектаклей под эгидой ЦК ВЛКСМ… Да и вообще время несколько менялось: там был, например, Лен Карпинский (известный советский общественный и политический деятель – «ВМ»), он нас поддерживал, да и верхи наши понимали, что с молодежью надо что-то делать.
Наша инфантильность нам и мешала, и помогала тогда. А сейчас, увы, все больше побеждает цинизм.
— И деньги. Цинизм и деньги.
— Вот, кстати, что еще отличало то поколение: мы были стопроцентно бескорыстны. Но поскольку первая часть моей жизни была до крайности неудачна, да и в целом было немало настоящих ударов судьбы, у меня в итоге – дубленая кожа. А с другой стороны, поэтому я и не уехал, и не уеду, что бы со мной тут не было. Я люблю эту страну – мою, нашу. И тут есть дело моей жизни. Тем более так много всего свершилось. Мы иногда сами не понимаем, как много! Все думаем, что живем в согнутом состоянии.
— Просто не пробовали распрямиться?
— Можно и так сказать. Но понимаете, легче где-то вякать, чем работать. А надо дело делать – как говорил Серебряков, чеховский герой. Я служу русской культуре, а в русской культуре все ответы на самые страшные вопросы жизни нашего общества даны. Классику не надо актуализировать – она актуальна сама по себе. И когда у меня спрашивают, какова ваша гражданская позиции, я отвечаю: приходите и посмотрите мои спектакли.
— Чехов – ваш любимый писатель и драматург?
Самый любимый! Мне весной девяносто, как говорил Толстой – ЕБЖ, то есть если буду жив – сразу после моего дня рождения в нашем театре «У Никитских ворот» пройдет Фестиваль Чехова. Покажем восемь спектаклей, тут и «Доктор Чехов», и триптих «Душечка», «Попрыгунья» и «Анна на шее», и «Шутки Чехова», где мы играем «Пари» и «Юбилей», и «Дядя Ваня» — самый мощный спектакль в моей режиссерской биографии. Сейчас ставлю на большой сцене новую версию своего «Вишневого сада» — величайшей пьесы мира наравне с «Дядей Ваней». Ну и любимый рассказ Михаила Чехова у Чехова Антона – «Спать хочется». Вот так мы отметим эту мою катастрофу с оттенком праздника.
— Ну ладно вам, Марк Григорьевич, какая катастрофа, повод для гордости. Но если уж заговорили о возрасте, не могу не спросить: кажется, что у вас какая-то… беспредельно молодая труппа в театре!
— Может быть, даже самая молодая. Я за этим слежу. Театр немного стареет, и есть у нас возрастные актеры, наши опоры и звезды нашего театра. Всю свою жизнь на него положившие, как и я. Труппа сейчас у нас мощная, есть и народный артист России — Валерий Шейман. Отрадно, что в этом сезоне мои ведущие актеры – Игорь Скрипко, Яна Прыжанкова и Денис Юченков — выступили как режиссеры. Игорь сделал замечательный спектакль по моей скромной пьесе «Я – Майя» – посвященного столетию Майи Михайловны Плисецкой, это его режиссерский дебют.
Я был с ней знаком; это живая богиня была. Эти руки-крылья, тело в танце — праздник совершенства движений, победа гармонии в пространстве космоса… Мне кажется, ее божественная красота выполняла возвышенную функцию соединения земного с неземным. Она – живой укор всем безобразиям жизни, причем замечу – она была гражданином и принципиальным, очень мощным человеком, который умел идти наперекор сплетням, давлению, лжи… Этот спектакль идет с громовым успехом, и мы даже с ним уже поездили.
Фантастически мощный спектакль сделала Яна. «Эти свободные бабочки». Казалось бы, Бродвейская пьеса, но очень глубоко прочитанная. Не менее глубокая работа и «Морфий» у Дениса Юченкова. Я не просто так их хвалю. Это мои сотрудники и соратники. Я был первым строителем нашего театра, а они строят сегодняшнее здание «Театра у Никитских ворот». Меня часто спрашивают о преемнике; так вот со стороны брать человека я боюсь, а это – яркие, талантливые люди, и если театру нашему быть, то я мечтал бы, чтобы они продолжили мое дело.
Как у Пушкина написано, помните: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть!»
— Пусть! Про прошлое поговорили, давайте о настоящем. Вы открыли сезон очень мощным спектаклем «Р.У.Р», актуальным невероятно.
— В каком-то смысле этот спектакль — продолжение нашего «Джобса». Мы славили в «Джобсе» тех, кто двигал историю, суперлюдей-интеллектуалов. Таким был и Стив Джобс, человек, который сделал новые технологии доступными даже для ребенка. Мне хотелось воспеть эту тягу к совершенству во всех областях, и тут нет противоречия: мы все должны быть едины в осознании того, что технологии и прогресс не могут быть отрицаемы. Появился ли первый паровоз или телефон, у людей всегда были сомнения, к чему приведут эти изменения, но затем беда из угрозы превращается в реальность.
Мы это знаем на примере сегодняшнего дня. Насилие торжествует, а борьба добра и зла и есть основная тема искусства. Пьеса Карела Чапека уникальна тем, что она написала ровно сто лет назад и это сногсшибательный прогноз! Я часто с интересом слушаю интервью Илона Маска и смеюсь: он иногда слово в слово повторяет то, что произносят герои переработанной мной пьесы Чапека! На самом деле только через культуру и соединение философии и мышления происходит наше осознание самих себя в сегодняшнем мире.
Маск обещает: мозги роботов-гуманоидов будут в десять раз умнее человеческих, с этим уже проблем нет, идет работа над его руками, и такой помощник будет едва ли не в каждом доме. Минутку, но кто тогда кем будет руководить? Повторюсь: технологические изменения нельзя отрицать, но если человек выпустит из рук управление этим процессом — будет беда. Маск говорит: у вас, мол, будет изобилие. Как будто это залог счастья! И в его рассуждениях о прогрессе цивилизации слово «культура» практически не встречается.
Не слышу я там и самое главное слово – мораль. О ней никто не говорит вообще. Между тем, уже к 2036 году нам обещают миллиард роботов – на 8 миллиардов населения! Думаю, мы — на пороге общечеловеческого единения в отношении к техническому прогрессу. Маск ведь говорит страшные вещи: представьте шимпанзе и человека. Так вот когда придут умные роботы-гуманоиды, человек в сравнении с ними будет шимпанзе. Наш спектакль «РУР» пододвигает зрителей к дальнейшему размышлению: если прогресс будет так стремительно развиваться, какова же судьба человека?
Когда-то Лев Толстой говорил о необходимости самоусовершенствования: человеку надо работать над собой, обрести мораль, знания, оставаться честным. Человек не совершенен, а робот будет совершеннее его, и тогда что?
— Самое удивительное и пугающее – то, что это «завтра» фактически накрыло нас уже сегодня…
— Да, и волей-неволей мы приходит к осознанию ответственности за будущее, за наших детей, хотя пока до большинства во всем мире это пока не дошло. Конечно, есть люди, которые пытаются притормозить технократию, но она лезет всюду, даже в те области, которые не соприкасаются с технологиями. Илон Маск говорит об использовании космоса и солнечной энергии. Если бы это оставалось в пределах Айзека Азимова, Станислава Лема или братьев Стругацких, это было бы приятным чтением, но если это будет происходить в твоей собственной жизни – это будет черти что!
Я почему говорю о морали. Несовершенный человек – прежде всего человек злой. Сегодня много человеконенавистничества, фашизма, нацизма. И за это нам придется расплачиваться – роботы будут бить нам по морде железным своим кулаком. И они вполне могут нас перевоспитать или воспитать, поскольку если они будут владеть энциклопедическими знаниями, и мы не сможем их переубедить: у них в чипе по 50 томов энциклопедии, созданной человеком, а у меня – тщедушная пылинка.
Пора бы задуматься: а будет ли человек управлять искусственным интеллектом, который будет железным и не будет иметь души… Понимаете, если мы придем к шимпанзе, то следующий шаг — пещеры. И неясно, будет ли восстание машин против человека или наоборот… Увы, ИИ уже поставлен на службу насилию – вон они, дроны…
— Вам надо пригласить Маска на спектакль! На «Р.У.Р»! Ну и расскажите, пожалуйста, чем вы зрителей побалуете в новом сезоне.
— Первой премьерой будет спектакль «Епифанские шлюзы» по прозе великого русского писателя Андрея Платонова. Вот был гениальный человек, языкотворец! Тоже верил в технику, кстати… Он очень ждал прогресса, который преобразует жизнь простого человека. В спектакле большое внимание уделено взаимоотношениям Востока и Запада, что сегодня является наиважнейшей темой, в которую привнесено немало негативных мнений и политиканства. Вот кто такой Карамзин, например?
С исторической точки зрения — западник и масон. А масонство тогда было тайным обществом, куда входила либерально настроенная прослойка высококультурной и духовной части общественности. Карамзин мечтал встретиться с Гете, для чего отправился в Европу. Гете он не застал, ужаснулся французским гильотинам, но воспринял идеи Руссо и перенес их и его сентиментализм на русскую почву. Мысль о том, что каждый человек – это личность, а именно эта мысль доминирует в его «Бедной Лизе», была в России в новинку и остро противоречила аморальности Салтычихи – фактически современницы Карамзина.
Так Карамзин понял, что с дикими нравами пора заканчивать, а власти надо привить понимание человечности. Так он становится учителем, пишет на великолепном русском, до него ведь Россия говорила на церковнославянском, который мы сегодня в абсолютном большинстве не понимаем… Сегодня взаимоотношения Востока и Запада противоречат тому, чего хотел Петр, чьи идеи были плодотворны для России, а средства их воплощения – страшными и азиатскими. Эту проблему мы можем решить только тем, что Евразия как идея послужит спасению России.
Наша надежда – не в растворении России в Европе или Азии, а во взаимопроникновении Европы в Азию и Азии в Европу. Вот наш путь, но не с помощью искусственного нагнетания этой идеи. Только соединительные идеи послужат нам во благо. И это не мои мысли. Это мысли многих наших философов. Все, кто строят раздел между Европой и Азией демонстрируют глубинное непонимание того пути, по которому объективно идет история. «Епифанские шлюзы» рассказывают о том, как англичанин по призыву Петра приехал выполнять поставленные им задачи и что из этого вышло.
Платонов написал об этом в конце 1920-х… Кроме того, будет поставлена «Кармен» — но не опера, а именно новелла Проспера Меримэ. Это будет смесь «развлекухи» с потрясающими страстями. И еще два замысла: Яна будет ставить мою пьесу, точнее, мюзикл «Фаренгейт» с моими стихами, а Игорь собирается поставить «Золотого теленка». Тут мы войдем в невольное соревнование с Ленкомом, но я эту пьесу написал лет восемь назад… А еще моя бывшая студентка, уже опытный режиссер, поставившая потрясающий спектакль «Сотворившая чудо», который нас кормит, ибо идет с переаншлагами, взяла мою комедию.
Пока она занята поисками финансов, так что подробности потом.
— Вы сказали слово «развлекуха»… А по-вашему функции театра – в чем?
— Это такая тонкая вещь… Понимаете, я считаю, что дух – это особое, неосязаемое, но существующее вещество. Оно борется с пустотой. Это можно назвать духовным веществом. Если спектакль наполнен им, он «работает», если нет — на сцене царит полная «развлекуха». Сегодня опустошенный зритель в основном требует развлекухи, а в 1960-е шел в театр за правдой – к Товстоногову, Любимову, Эфросу. При этом права на развлекательную функцию в театре никто не отменял: он должен и развлекать, и устраивать зрелища, ведь и у Шекспира есть как «Король Лир», так и комедии.
Да и Станиславский писал в письме к Немировичу-Данченко: «Мы должны подумать о захвате зрителя!» Просто есть красная черта, водораздел. Сделав театр чисто развлекательным, мы его опустошим. Мне иногда говорят: «Ну что вы ставите Чехова, он же скучный!» Но вы посмотрите мои спектакли, я докажу вам, что Чехов – это захватывающе! Театр – он «здесь и сейчас», как сказал Станиславский. Здесь – у Никитских ворот, сейчас — в 19 00 такого-то числа. Открывая занавес, которого в большинстве наших спектаклей нет, мы выходим на наш митинг – для общения.
И тогда я могу сказать про себя без преувеличения «Я есмь Театр!», так как наша сцена – это место духовного посыла в зрительный зал и насыщения от него.
Источник: Рамблер Ставрополь
